Андрей (kapuchin) wrote,
Андрей
kapuchin

Categories:

Цена отдыха, Москва, 1929 год

Публикация из газеты Известия от 11 июля 1929 года, рисунки К. Елисеева:

Воскресенье. Улицы—в тишине, закрытых магазинах, неторопливых, беспечных шагах сравнительно редких прохожих. В этот день Москва переселяется на вокзалы. Добрую треть, если не половину, всего населения столица выплескивает за заставы. Малаховка, Кусково, Тарасовка, Кунцево, Томилино...



Едут дачники. Едут знакомые дачников — осчастливить их своим посещением. Едут рабочие экскурсия с оркестрами, с веселым гутором.
— Нет местов! Местов нет!—отчаянно взывает кондукторша, почти обрывая звонок —Да куды ж вы, граждане? Вагон не резиновый!..

А жаль, что не резиновый!.. Гроздья тел висят на подножках, цепляясь с акробатической ловкостью. Лишь бы только найти свободный дюйм, точку опоры.


Улицы бегут мимо вагонов. Спрессованные люди потеют. Потеет, кажется, и вагон. Кепки и шляпы сбиты на затылок, белые туфли, только что начищенные дома зубным порошком, давно уж оттоптаны. В бок врезался локоть соседа, в спину—угол дорожного чемоданчика, лицо вплюснуто в чью-то широкую непромокаемую спину.
— Куда ж прете? По головам, что ли?..

Первый этап праздничного отдыха закончен. Вокзал! Отдуваясь, утирая смокший лоб и поправляя свернутый набок галстук, люди процеживаются из трамвая. Впереди второй этап: поезд.



Хорошо, если вы едете с Ярославского или Курского, или Московско-Казанского вокзала. Здесь сравнительно быстро купите билет, простояв в очереди у кассы, и затем, пройдя очередь на посадку, сможете, летя легкой рысью вдоль вагонов, выбирать по вкусу. Но Павелецкий вокзал. В каменной миске площади перед вокзалом ворочается, бурлит человеческое месиво. Смешались все — едущие на пригородных поездах и дальних, крестьяне с мешками, деревянными сундучками, дачники, экскурсанты, всякий дорожный люд. Все это галдит, шумит, ругается и со своей кладью образует длиннейший хвост к узенькому проходу, где пропускают лишь по одному человеку. Давка. Толчея. Крик.

— Ваш поезд через час,—сообщают экскурсантам, когда они добрались, наконец, до контролера, просматривающего билеты.— На платформу вам нельзя.

А сзади—пробка из тел, чемоданов, вьюков.
— Чего народ задерживаете? Проходи!
— Кепку надел!
— Что ж вы, черти, стали?

Обрывая пуговицы, сдавливая грудную клетку, приходится протискиваться куда-нибудь вбок, пролезать через барьеры, чтобы только освободить проход.

***

— Сюда, сюда, ребята! Есть место!
Экскурсия штурмует вагон. Оркестр — все молодые парни, одетые точно по форме в резиновые плащи, — вносит свои трубы, свернувшиеся раковинами. Малый в тюбетейке бережно тащит громадный турецкий барабан с тарелками.

— Все уселись?—беспокоится худенькая женщина, из кармана пальто которой торчит свернутый кумачевый плакат, — руководительница.

Ребята устраиваются по-свойски: вешают трубы по стенам, наполняют ва­гон смехом, говором и папиросным дымом. Забравшиеся сюда раньше еще не отошли после трамвайной костоломки, очередей, вокзальной бестолочи. Скандальчик вспыхивает, как пороховой шнур.

— Не видите — вагон для некурящих? Грамотные?.. Забрались сюда и свои правила заводите?..

Ребятам, едущим в зелень, солнце, луговые просторы, в высшей степени безразлично мнение соседей по вагону. Ребята отвечают остротой, поправляют праздничные галстучки и, выждав момент, рявкают всем оркестром: литаврами, барабаном, медными глотками труб. Марш, оглушительный в тесном вагоне, бьет в барабанные перепонки — вот-вот лопнут, не выдержат.

***

Тронулись. Едут экскурсии в разные подмосковные места Выберем наудачу, ну, хотя бы Кусково. Здесь, в этом осколке русского феодализма — музей-дворец графов Шереметевых, пруды, прекрасный парк.



Только что осмотрели дворец, прошлись по залам, опрокидываясь в зеркальных паркетах. Женщины поправили головные повязки перед тускло-дымчатыми, полуторавековыми зеркалами. Поострили в портретных галереях над портретами брезгливо надувшихся вельмож в локонах, спадающих на рыцарские доспехи. Кто-то из ютящихся на московских квадратных метрах завистливо вздохнул:
— Жили люди!
На это последовал невозмутимо-хладнокровный ответ:
— Разве это люди? Паразиты.

Экскурсия — девчата и пареньки, пожилые рабочие — распыляется по лужайкам, по тенистым закоулкам. Комсомолец с белокурой, почти кремовой гривой, настраивает гитару, кокетливо перевязанную красным бантиком. В стороне гармонь разводит плясовую. И вот уже в кругу обступивших зрителей пляшут «цыганочку». «Цыганочка» превращается в лезгинку — дружный плеск ладоней гонит танцоров по кругу. Лужайки пестрят рубашками, майками, косынками женщин. Взрывы хохота... Хоровая, в несколько десятков голосов, песня о том, как в ночи ясные, о том, как в дни ненастные... Какой-то остряк, бегая проворными пальцами по ладам гармони, потешает слушателей частушкой.

Меня маменька рожала —
Три версты домой бежала.
Посмотреть хотелося,
Как она вертелася.

Развалившись в густой и прохладной траве, расстелив бумажки, закусывают тем, что привезли с собой, что достали здесь в ларьках, потребилке и у частников.

Поздно вечером, когда небо зелено, как хлор, и загораются разноцветные железнодорожные огни, экскурсия возвращается обратно. Москва встречает пыльной духотой, давкой, уличным гулом. Праздничный отдых закончился.

Д.Ф.
Tags: 1920-е, Москва
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments