Андрей (kapuchin) wrote,
Андрей
kapuchin

Categories:

Нина Смирнова(1899-1931) Письмо из Крыма, 1929 год

Очерк из журнала "Красная панорама" №20(17 мая) 1929 года.

К солнцу

Половина людей, с которыми я ехала в поезде Ленинград — Севастополь, направлялись в Ялту, Мисхор, Симеиз и проч. Все за солнцем: все торопились и жалели, что в Москве остановка на целый день, и после Москвы почувствовали себя победителями. Стали уже поговаривать, что неизвестно какая погода в Ленинграде, а вот у нас...



Ленинград. Курортники, выстроившиеся в очередь ранним утром у центральной городской кассы. Фото из журнала Красная панорама №25(21 июня) за 1929 год

В Москве и за Москвой было действительно тепло, но в Белгороде встретил снег, а в Харькове — туман, и у людей, ехавших за солнцем, лица стали разочарованными, начались разговоры:

— Может быть и в Ялте холод...
— А вам в Ялту?
— Да, а вам?
— В Форос.
— Все равно - холод.
— Что вы, все-таки ведь южное побережье Крыма на одном градусе почти с Неаполем.
— Теперь и за сам Неаполь нельзя ручаться.

Вечером, опуская на окнах шторы, проводник попробовал утешить.
— Ничего, говорят, в Ялте тепло.





Единственная фотография к этому очерку в журнале - совсем про другую погоду


И от этих, вскользь брошенных слов настроение снова поднялось или, может быть, потому, что было светло и тепло в вагоне, поверилось, что тепло и в Ялте.

Начали уже мечтать.

— Нет, что ни говорите, а ужасно приятно, когда не надо тратить сил на одежду.
— Да? Вы за то, чтобы быть одетым только солнцем?
— Солнцем тоже хорошо; шелковистая паутина солнечного света иногда просто ощутима.
— Уж если насчет ощущения, так самое лучшее летом ощущение от полотна; холодноватое, холодноватое до влажности и легкое.

Поезд шел, рассыпая дробный стук в такт движения, медленно покачивались синие абажуры верхнего света и люди, сидящие и лежащие на своих полках в глубоком полумраке; люди, ставшие почти неожиданно поэтами, с пафосом обсуждали отношение ткани к телу, смаковали, как гурман вино, в своей памяти прошлые ощущения и желания и восклицали не слыша один другого‚ — да, почти не слыша, — потому что они не спорили.


Лицо Ялты

Севастополь решительно ничего не обещал на будущее — было только не холодно; дул небольшой ветер, который в любую минуту мог стать большим, и небо, несмотря на солнце, синело так, как синеет в хороший зимний день у нас на севере, но когда людям, отправляющимся в Ялту предложили на вокзале закрытый автомобиль, все воспротивились.

— Дайте открытый легковой, есть же y вас...
— Дышать хочется, понимаете...

Желанный легковой автомобиль стоял здесь же в гараже, но агенту Крымкурсо его не хотелось выводить и он и шофер — человек в кожаной тужурке, с крепкими небритыми щеками — убедительно говорили, что если взять открытый, то все простудятся, а если не простудятся, то запылятся, и что вообще в Ялте — снег...

Как ни странно, это последнее замечание не произвело ни на кого особенного действия — даже посмеялись, что если, мол, снег, то нельзя запылиться, и было бы лучше, если бы они сами себе не противоречили.

После долгих препирательств наконец дали открытую машину и все, кто желал ее, уселись.

В Балаклаве лежал снег; из-под колес автомобиля летели длинными нитями холодные светлые брызги, будто ехали по блестевшей от солнца соломе и она поднималась по краям, а снег шелестел под шинами шелково и радостно, и может быть потому не казался страшным.

Хромой красноармеец — сибиряк, в первый раз попавший в эти края, восхищался.

— Товарищи, да ничего тут необыкновенного нет, ей-богу, прямо как у нас весной, и снег как крупа, и мокрый, воздух ядреный, солнце... Ах ты, а я-то боялся...

Он искренно радовался, что нет ничего необыкновенного, и только когда проехали Байдарские ворота, он расстегнулся и пожаловался, что ему жарко. По этому вопросу очень радостно высказались двое других пассажиров, не взявшие с собой теплых вещей.

Женщины больше смотрели на горы, на море и замирали то от того, что автомобиль может свалиться, то от предположения, что на них что-нибудь свалится.



Фото из журнала "За рулем" №17 за 1929 год


Ялта еще не приготовилась — в городе суматошно и крикливо. В садах вскапывают землю возле деревьев; на окнах столовых, кондитерских вывешены совершенно свеженькие объявления: «Свежий кефир Гуля», «Пейте чудной котипан (лимонный квас) 20 коп. бутылочка». Дальше об этом же напитке — «Что такое котипан — вы узнаете, требуйте...»

Два года тому назад так же рекламировали «баварский квас».

В столовых приветливо, чистые бумажки на столах, и вам очень рады. На пианино записочки, приглашающие играть «всех кто может».

Все устали с дороги, но на набережной было так радостно, что не хотелось уходить; от солнца море горело разноцветными каменьями и дул южный ветер; у самого берега на волнах начались чайки; легкие как хлопья речного цвета, неподвижные сами по себе, они двигались вместе с волной на волне, и издали казалось, будто широкая полоса белого кружева была растянута по морю возле берега; ближе чаек, уже у самых камней набережной, суетились утки, маленькие, бесхвостые, серые, с красными и черными головками. Люди, стоявшие на набережной, кормили их хлебом и дразнили апельсинными корками. Людей днем на набережной немного, но проходить по ней страшно — почти каждый, идущий вам навстречу, обгоняющий вас или просто догоняющий, предложит вам комнату - пансион; торговцы фруктами, чистильщики сапог, цветочницы. Если вы хоть на секунду задержитесь возле них, сейчас же набросятся на вас.

— Если мадам разрешит, я знаю комнату, хорошую комнату.

И глаза прекрасные, жадные, голодные, наглые и лукавые; глаза, в которых из всех цветов преобладает глухой коричневый, будут на вас смотреть нетерпеливо, вопросительно и настойчиво до тех пор, пока вы не скажете: «нет», при чем это «нет» должно быть не только твердым, но и небрежным.

Если в вашем тоне будет хоть самый крохотный оттенок нерешительности, от вас всё равно не отстанут; они будут умолять, соблазнять, проводят вас до самой гостиницы, при чем с каждым шагом число уговаривающих будет прибавляться.

Эта эпидемия захватывает не только коренных ялтинских жителей; те, которые приехали раньше на курорт, тоже пытаются устроить новичков.

В столовой безногий старик, возле которого и села потому, что он читал «Вечернюю Москву» и следовательно был приезжий, долго, настойчиво уговаривал меня поселиться в пансионе, где уж он устроил двух дам.

В городском саду через каждые пять минут подходят чистильщики сапог — беспризорные; некоторые из них служат в Красном Кресте; некоторые без патента, последние готовы вычистить вам ботинки за копейку.

— Тетя, почистим, а? туфли грязные... десять копеек, тетя...

Он садится возле вас у скамейки на песок и тянет вашу ногу к себе.

— Тетя, давайте, пять копеек с одеколончиком, а? Почищу? Если вы не согласитесь на пять копеек — он сбавит еще.

Но вы промолчали, и он уже мягкими щетками как ладонями сжимает ваш ботинок. Здесь беспризорные ругаются так же, как у нас, плюются, курят и с удовольствием украдут, что придется, но здесь они теплее, нежнее; здесь они — дети, которые играют в грубость и воровство, и черноглазый мальчик, чистивший мне ботинки, так неожиданно и яростно звонит возле меня в колокольчик, что я спрашиваю:
«зачем это?» — Глаза его сияют.

— Чтоб ногу убрать — готово.

Сказать прямо, что ногу можно убрать, что готово — ему скучно.

— Что ж у вас у всех такие колокольчики?
— Это уж кто что сделает. Есть — стучат, свистят, звонят, а у другого прямо настоящие звонки, вон у нас у «старого» и звонок, и что хочешь, весь ящик прямо волшебный.
— Ему еще нужен волшебный ящик.

У них у всех клички: «старый», «громада», «барахло» и т. д.

Пожилой инженер с мягкими ласковыми глазами, которому тоже только что чистили ботинки, говорит:

— Вот этому, в красной рубашке, всего двенадцать лет. и с ним две сестры и брат — еще меньше его, — он их кормит.
— Откуда вы их знаете?
— Он сейчас рассказывал.

Инженер видимо умеет расспрашивать. Он рассказывает мне, что «старый» — очень умный и рассудительный; за прошлый сезон он заработал триста пятьдесят рублей; положил все на книжку и всю зиму понемножку брал; другой тоже — заработал триста рублей, но с тем случилось несчастье: к нему приехала сестра, прожила у него двадцать дней и он «прокормил ей» сорок два рубля, а потом приехал старший брат, отобрал у него остальные двести пятьдесят рублей и уехал. — Мальчишка остался ни c чем, и говорит теперь, горько разочарованный в добрых делах: — «никогда больше родственникам помогать не буду».

Набережная

Ленинский сквер в четыре часа пустует, а в четыре часа возле моря самое хорошее время: небо собирается менять тона к вечеру и море, как в билибинских иллюстрациях к сказкам, кажется разрезанным; молочко-желтая полоса переходит в розовую, за ней — зеленая, дальше - синяя-глубокосиняя, за ней сиреневая, как аметист, а дальше снова зеленоватая.




Из неразобранных фотографий, сделанных в России, в фотоархиве LIFE


От моря пахнет далеким ветром и мокрой травой — хорошо пахнет. Люди ушли обедать и те, кто проходит сейчас через сквер, — торопятся, идут со службы домой.

Среди сквера, на ярком, солнечном пятне, полулежат трое беспризорных; один из них — мальчик в красной рубашке — Цыганенок, желающий подстать к их обществу,остановился возле них и говорит, показывая лилово-желтой рукой на пристань мола. Глядите, пароход-то какой стоит...

Мальчик в красной рубашке бросает мгновенный взгляд на мол и усмехается.

— Это не пароход, это судно...

Цыганенок терпеливо спрашивает.

— A почему судно?

Его собеседник отвечает в тон ему.

— А потому, что на нем мотора нет. Вишь, мачты и паруса...

A что на нем делают? — не отстает цыганенок.

— Теперь не знаю что, а раньше на таких суднах Америки открывали.

Легкая как птица тонконогая цыганка, вся в горячих медных тонах, сердито зовет сына с собой в городской сад; она надеется еще застать там кого-нибудь. И днем, и вечером в городском саду много желающих погадать, при чем это — почти исключительно — мужчины.

_

Фото из журнала Красная панорама №30 за 1927 год


Море темнеет, и в сквере появляются парочки, дружно навалившиеся друг на друга. Они совсем такие же, как в наших ленинградских садах; одна парочка садится возле меня на скамейку, сейчас будут мечтать вслух — нет, они обмениваются впечатлениями: «он» — худенький, кудрявый блондин, говорит, что за весну больше «самотеку», чем «организованных» больных.

Хорошенькая, темная, похожая, на мышь, девушка соглашается. Блондин оказывается не лишенным наблюдательности; он говорит дальше о том, как различать, кто откуда приехал: москвич читает московские газеты, ленинградец ленинградские.

Девушка кивает головой спокойно — она знает.

От ресторана «поплавка» доносится музыка. Девушка вздрагивает, прислушивается и начинает поводить плечами в такт.

— Комедия идет.

Я долго стараюсь понять, что значат ее слова, но вот музыкант из ресторана неожиданно меняет свой темп, вместо бравурного вальса он играет арию Полины из «Пиковой дамы». Плечи девушки покорно меняют свой ритм, и она говорит со вздохом.

— А сейчас драма идет.

Теперь я понимаю, что музыку она видит через кино.

Сквер начинает наполняться. Пройдет еще час времени и вся ялтинская публика и все приезжие будут налицо.

Служащие с почты, кассир из кооператива, счетовод из Ленинграда, человек с «пушкинскими» баками, человек с длинными «хохлацкими» усами и с английским «дымком» под носом будут стоять у перил, заложив руку за борт пальто и гордо глазеть вдаль, аборигены будут прогуливаться со своими женами и друг с другом, — люди с артистической наружностью, неопределенной профессии, хорошо одетые, — будут мерить, будто бы привычным скучающим взглядом, женщин, стараясь походить на «прошлых» или для того, чтобы отличиться от «настоящих».

Я иду по набережной домой; брызги летят каскадами, поднимаются и падают отвесно назад.

Сегодня море спокойно и набережная сухая; волны, поднимаясь легко и ласково, обливают большие камни, лежащие на берегу, и прозеленевшие квадратные «столбы» фундамента, оставшиеся от разрушенного «поплавка». Эти «столбы», сложенные из пористого, рыхлого камня кажутся легкими и мягкими и очень похожи на темные медовые пряники, а большие камни на берегу напоминают умные головы слонов или даже мамонтов.

Я оглядываюсь на людей, заглушающих своими голосами море. Приятно думать, что на следующий день в четыре часа сквер будет опять пустынным.


_________

Самотек — ялтинское словечко. Самотеком называют курортников, приехавших по своему желанию, без направления в санатории.

_________

Дорога из Ленинграда до Севастополя занимала не менее 45 часов. Летнее расписание на 1929 год из путеводителя:


Tags: 1920-е, Крым, старые фотографии
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments